03 06
2012

  

Леонида Лари

Ее уже нет, а я все думаю о том, как рассказать о ней то, что открылось только мне. Может быть, она относилась к тем людям, которых можно либо любить, либо ненавидеть, и я принадлежу к первым.
Мы познакомились, когда она уже вошла в поэзию сначала маленькой республики, потом – большой страны. Я прочитала ее стихи из маленькой книжечки, изданной в серии "Дебют", и мне захотелось тут же написать их заново на русском. Я была тогда начинающей переводчицей, и мне казалось, что оригинал всегда может быть послушным. Стоит только постараться. Я ошибалась, увы. Ее поэзия и по сей день не нашла достойного переводчика. Рифмованные пересказы строчек, лишенные романтического ореола, не дают никакого представления о таланте Леониды Лари.

А вообще она не Леонида, а Любовь. И не Лари. Она прибавила букву А к имени покойного горячо любимого брата и выбрала звучную фамилию. Так получился псевдоним.
Мы начали работать над стихами. В ту пору она жила на окраине Кишинева, неподалеку от кладбища Дойна. Родители посмеивались над моими регулярными поездками, тем более, что возвращалась я в кромешной тьме.

Видения, тьма, призраки, философские темы наших долгих бесед, черствые корочки хлеба с соленым молдавским сыром, ее черные горящие глаза, ниспадающее на лоб ожерелье из высушенных арбузных косточек – все это наплывает на меня, бередит душу и не дает покоя. Она не играла в поэтессу, она была ею. Похожая на языческую богиню, с разметавшимися по плечам кудрями, всегда в цыганских длинных юбках, высокая, с отстраненным от реальности взглядом... Рядом с ней жили муж и три белокурые девочки, именно рядом, а не вместе. Она же находилась в отдельном и отделенном от всех мире, который видела и воспевала. Как-то она сказала мне, что первые на земле поэты были женщинами. Они напевали стихи, баюкая детей. Возможно, я не стала с ней спорить, возможно, она была права.

Ее стихи и в самом деле похожи на старинные напевы-баллады, рифмы в них чеканны, а образы просты. Их хочется читать, мерно раскачиваясь, словно совершая ритуал. Да и общение наше было, как я понимаю сейчас, своеобразным ритуалом, который я не могу сравнить с обычным земным разговором.
После бесед с нею у меня надолго оставалось ощущение опьяненности поэзией и жизнью в основных ее проявлениях. Менялись времена года, падали звезды, совершали свои круговращения планеты. Меняла и совершенствала лики любовь, давая каждому смертному шансы испытать ее хотя бы однажды. Леонида была опьянена любовью к жизни, и эта ее страсть была начисто лишена эротического элемента, хотя стихи о любви, как и у каждого поэта, у нее есть. Она рассказала мне о своем бурном, а в реальности придуманном романе с мэтром румынской поэзии. Этот роман свелся к одной-единственной встрече, на память от которой у нее осталось массивное кольцо-перстень с дешевым камнем.
Мы сидели на ее тесной кухоньке, я показывала ей варианты переводов, написанные от руки. Она придирчиво относилась к каждому слову, а мне эти ее придирки нравились, потому что они сулили продолжение работы, продолжение общения. Она помогала мне верить в себя, ощущать свою причастность к людям с родственными душами. Именно так она называла ту незримую и немногочисленную горстку созвучно мыслящих и чувствующих. Национальность и вероисповедание в данном случае роли не играли.

Она жила в столице, оставаясь в душе Олесей, дикаркой-колдуньей с непослушными прядями, девушкой из далекого села с неизменной любовью к покинутому ей лесу. Мне нравилось слушать, как она читает свои стихи. Негромкий голос набирал силу и к концу стиха переходил почти на крик. Концовки были аскетично-выверенными, ни одного лишнего слова. Да и жила она, как аскет, не придавая значения ни еде, ни одежде. Как будто бы выбрала раз и навсегда созвучный ее душе образ и постоянно находилась в полном соответствии с ним.

Мы тесно общались не более двух-трех лет, но и этого времени мне было вполне достаточно для того, чтобы запомнить ее на всю жизнь.
Я слышала потом, что она стала национальным лидером, читала в новостных колонках об ужасах и издержках национальной вражды, но ее не осуждала, поскольку понимала, почему она там, на "баррикадах". В ней всегда были издержки какой-то огромной, мощной духовной силы, и жаль, что она направила ее в другое, далекое от поэзии русло.
От моих переводов остались в памяти только две строчки:

Во всем, что есть, на чем стоит судьба,
Груз времени ложится на тебя.
Этот безжалостный груз времени вытеснил из жизни и Леониду, и румынского поэта-мэтра, и его кольцо, и многое, многое другое.

И эти мои воспоминания – жалкая попытка собрать и соединить осколки моей памяти. Памяти о Леониде Лари.

Люба Фельдшер